Аномальная зона
Все, что нас не убивает, делает нас сильнее. Вроде как аксиома.
Но не аксиома, а ерунда.
Сильнее не делает. Делает жестче, тверже, бесчувственнее. И это самое худшее, что оно может нам сделать, если уж не убило. Лучше бы пришибло сразу.

«Что-то у тебя черная полоса какая-то». «Я не понимаю, как ты все это выдерживаешь?» «Я все думаю и думаю, как ты там, и мне так тяжело это думать…» «Вам, похоже, в последнее время здорово досталось». Это сказали разные люди, близкие и совсем не. И я всем ответила в стиле «да ладно, никто не умер, прорвемся, не впервой».
И ведь действительно – прорвемся, прорываемся. И побеждаем, не понимая, какой, собственно, ценой.
Я выдерживаю и выдержу гораздо больше, чем могла прежде, именно потому, что многое из «прежней» безвозвратно утеряно как раз в этой борьбе и победах.

Когда ежедневно стоишь под «душем из гвоздей», рано или поздно на голове у тебя образуется каска, уродливый нарост. Как у почетного строителя или австралийской птицы казуара. Повышенная прочность при пониженном качестве мозга.
Когда ты все время с кем-то или чем-то борешься (да хоть и с собой), ты уже все подряд в этой жизни, не глядя, «швыряешь через бедро».
Когда ты становишься непобедимым и бессмертным, как Дункан Маклауд, тебе только и остается, что «ходить по лесу и над кукушками стебаться».
Кони скачут, избы горят, и никто уже не верит, что в душе ты вовсе не пожарник и не укротительница. Потому что давным-давно – именно это и ничто другое, вот ведь оно как.


… У нас в доме двухъярусный подземный гараж, построенный на месте бывшего общерайонного бомбоубежища. Поэтому лифта прямо в дом оттуда нет, надо подняться во двор и пройти по нему в подъезд. Там тяжелая скрипучая дверь, предбанник и лестничные пролеты. И вот я этой зимой иду из гаража с сумками в обеих руках. Открываю коленкой дверь – а прямо передо мной в углу зажался мужик чеченского вида. В шапке такой характерной. Накачанный. Спрятался, чтоб с лестницы не было видно.
У меня от неожиданности что-то обрывается из середины вниз, к ватным коленкам.
- Щас убивать будет, - первая мысль. И сразу вторая:
- Улыбайся!!!
- Ой, - говорю, действительно улыбаясь и вроде как совершенно спокойно. – Это что ж у нас тут за люди такие стоят?

Он даже не успел ответить. Через пару секунд по лестнице пронеслись снизу вверх двое детей. Это сосед был с пятого этажа, действительно чеченец (их в подъезде целая «колония», несколько квартир, они вечно что-то готовят и друг к другу с мисками на лифте ездят, ребятишек куча, тетеньки в платках и шлепанцах, толстая приветливая бабушка… а может, они и не чеченцы, а ингуши какие-то – фиг разберешь). Решил в шутку спрятаться от своих мальчишек за углом.
- Здрасьте, - сказала я, отчаянно пытаясь заставить коленки не гнуться, как у того кузнечика, назад, а руки – не сжимать так яростно ручки пакетов.

Ты чокнулась, заключила я, когда сердце перестало трепыхаться где-то у горла, а сосед вышел из лифта на своем этаже, еще раз извинившись, что «напугал». Ты действительно чокнулась, и с этим надо что-то срочно делать. Раньше в такой ситуации ты бы заорала, швырнула бы пакеты, дверь бы захлопнула… не знаю, что. И если бы тебя действительно хотели убить или ограбить, как тогда, в арке, - осталась бы жива и здорова. А сейчас ты улыбаешься и разговариваешь с неизвестными, пытаясь «сохранить верхнюю губу жесткой». Ты боишься и делаешь вид, что не боишься ничего. Или нападаешь первой. Ты дура. Так нельзя. Тебя все-таки затянуло в жернова этих чертовых мельниц…

Мне дали почитать хорошую, хоть и страшную, книжку. «Толстая тетрадь» Аготы Кристоф, послевоенной венгерской писательницы. Там все простыми фразами, с прямым порядком слов, через частые точки, совсем без метафор и почти без определений. Там люди живут в нечеловеческих обстоятельствах, даже не понимая, что они – нечеловеческие. Как будто такой система жизненных координат быть и должна – раз уж другой она быть не может. И привыкают ко всему. И ужас становится нормой. Два брата-близнеца посреди аномального своей жестокостью военного мира устраивают себе «упражнения» - на выживаемость. Упражнение на голод, на боль, на жестокость. Учатся терпеть побои и бить самим. Учатся быть безжалостными. Учатся называть вещи своими именами и ничего не добавлять «от себя» к рассказу… Учатся молчать и притворяться, шантажировать и требовать… Выживают, только от этого никому не легче, и им самим в первую очередь. И ничего в этом мире хорошего нет, зло порождает зло, до бог знает какого колена. Реальность путается с вымыслом, но какая разница, где что, если все одинаково мрачно?

Необязательно жить на войне под бомбами, чтобы сдать такие вот «нормы ГТО». По-моему, я уже на пути к какому-нибудь «золотому значку».
Дикие обстоятельства? Бытовые проблемы с уклоном в риэлтерство, строительство, разгром и ремонт? Юридические коллизии? Психологические траблы? Свинство человеческое и блядство, пардон-май-френч? Человек привыкает ко всему. Так на картошке я когда-то совершенно спокойно вынула из стакана вареного червячка, а компот допила. И за месяц привыкла ходить в сапогах-говнодавах, в автобусе садиться, если места нет, на пол или к кому-то на коленки, одеваться в лыжные штаны и «ватник номер один». И не брезгливо перебирать картошку пальчиками, а надевать перчатки хэбэ под резиновые, брать тяжелое ведро и одним спокойным движением высыпать его в мешок, с легкостью за день «делая норму». Успевая при этом и трепаться, и флиртовать, и повторять про себя стихи Лорки мысленно, и даже часик поспать после обеда на брошенных в кучу пыльных мешках под команду бригадира-однокурсника Костика Абаева «Всем тихий час!». Зато раздавленную мышь, пришедшую по сортировочному конвейеру, совершенно сознательно не выкинуть с ленты за хвост, а пропустить – и насладиться тем, как визжит вся из себя такая томная стервь Ирка Кы, слишком уж заглядывавшаяся на кого ей не следовало бы.
Картошку мы тогда собирали прямо на Бородинских полях. Вот до сих пор и берегитесь, французы с фашистами вместе.

Точно так же я привыкала и к тому, что видела вокруг себя за 3 года работы санитаркой в отделении реанимации маловесных новорожденных одновременно с учебой на дневном журфака. Я шла туда за приработком, а не «впечатления получить и заметку написать», чего я всегда на дух не переносила и в спецсеминар, где такое практиковали, не совалась принципиально. 3 санитарских года я не «шпионила», а работала как все. Как медсестры Оля и Маша, как Рая, которая потом по пьянке с собой покончила, как засыпавшие над историями измочаленные врачи-неонатологи. Здесь в ЖЖ много впечатлительных и беременных дам, и я воздержусь от подробностей того, что там было совершенно обыденным. Там смертность – я как-то подсчитала по журналу – процентов 30 была, понятно, что этому сопутствует. Сниться и вспоминаться все это мне стало намного позже. Когда я, разбуженная ночным звонком, уже не рапортовала спросонок в трубку: «Отделение маловесных!» и вовсе даже своего полновесного растила.
Впрочем, я и тогда понимала разницу между мертвым младенцем и «трупом весом 2,5 кг», только это понимание к прямым рабочим обязанностям отношения не имело. И врачей, да и средний мед. персонал с тех пор не боюсь, потому что понимаю логику их действий и цепь рутинных глупостей, въевшуюся им в костный мозг. Нахожу с ними общий язык, потому что говорю на нем, хоть и с акцентом. Но и иллюзий не строю на их счет совершенно. Да и на свой тоже. Есть только обстоятельства и системы координат, вот и все.

Моя сегодняшняя жизнь – объективно – дает мало поводов для оптимизма. Но ее надо как-то жить. Осмысливать сколько влезет, но глаза боятся, руки делают. А рефлексии остаются на потом, на когда-нибудь, на никогда.

Я уже совершенно не теряюсь и не нервничаю, если сталкиваюсь с каким-то бытовым хамством в банке, в магазине, в детсаду, куда пришла устраивать Коляна, а меня с путевкой (!) взяли и попытались развернуть взад, предварительно наорав и нахамив. У меня включается то, что подруга моя вслед за Вайлем называет «всяческое идальго». Я просто физически чувствую щелчок этого тумблера и ледяное спокойствие бешенства. «Мне кажется, вам не стоит разговаривать в таком тоне», - начинаю я тихим голосом, заставляя противника сбавить тон и прислушаться. «Зря вы это себе позволяете», - говорю я твердо и спокойно, а внутри какая-то холодная пружина впивается мне прямо под дых и не хочет разжиматься. «Мне очень интересно, с чего вы взяли, что…» Далее я, как правило, добиваюсь своего, вызываю начальство, не позволяю себя перебить и в итоге ухожу с гордо поднятым металлическим тазиком на голове…
Ага, только потом меня боятся и с опаской обходят стороной случайные свидетели этой великой битвы с ветряными мельницами. И стоит громадных трудов доказать нормальным людям, что я не сутяжница, не полный демагог, женщина не вамп и не… ну, в общем, понятно.
Очень тяжело бывает общаться со старшим сыном. Хоть жалко его иногда безумно - все равно искры летят от столкновений двумя одинаковыми лбами. А чего еще ожидать, если даже плачешь с позиций силы. Я не могу сидеть и ждать, пока меня раздавит ползущий на меня танк. И дело даже не в детях за спиной. Мне и без мыслей о них надо встать и выпрямиться, мне надо узнать свой диагноз, мне надо пойти навстречу волне и не ждать, пока она даст по башке, а нырнуть в нее.

Длительное кислородное голодание в этом затяжном нырке, конечно, дает о себе знать. Отмирает какая-то часть мозга, отвечающая за доброту и участие, доверчивость и нежность, простодушие и искренность. Я совершенно не верю благим намерениям, обещаниям и нежным словам. Вернее, у меня даже не возникает мысли – верить, не верить… я радуюсь мгновениям тепла и не надеюсь, что это надолго в нашем-то климате. Кстати, так оказывается жить гораздо легче, чем «с серьезными намерениями». Веселее – так уж точно.
В число слов-паразитов решительно вошло слово «просто», которое я употребляю, описывая любые свои чувства энд мысли. «Просто я хочу знать… просто я думаю… это просто весна и авитаминоз…» Все в этой жизни распадается на яркие одноцветные колечки, как в детской пирамидке. Вопрос и ответ. Намерение и поступок. Ярость и месть. Обида и ревность. Зависть и злость. Амбиции и усилия. Старость и молодость. Красота и уродство. Секс и импотенция. Ум и горе от него. А больше и нет ничего, люди действуют, повинуясь простым инстинктам и несложным расчетам, многоходовки выстраиваются сами собой.

Да и среда заедает.
Ежедневно она окунает прямо-таки в океан ненависти, плещущийся вокруг. Иногда кажется, что все ненавидят всех. Бывшие будущих и нынешних, худеющие - тех, кто хвалится рецептами с жирным майонезом, умные тупых, тупые умных, замужние незамужних, имеющие детей – бездетных и наоборот, блондинки брюнеток и тоже наоборот, гламур культуру и культура – гламур, штатские военных, военные штатских, водители маршруток и пассажиры взаимно… Да господи. Найдите вокруг хоть одно не перекошенное злостью лицо и пожалуйста, отведите от него лазерный прицел снайперской винтовки.
Ну что ж, я достойно пополняю общий ряд.
А потом говорю себе «стоп!», но тормоза уже не держат, педаль проваливается в пол.
Я торможу двигателем и дергаю ручник.
Понятно, куда меня несет и что происходит с колесами.
Я не закрываю глаза, я не отпускаю руль, я много чего «не». Улыбайся. Щас убивать будут. Ой, здрасьте, а кто это тут у нас в уголочке стоит?!?

…Краш-бум-банг. Завертело и вынесло. Аварийка мигает, люди целы, свидетели дали визитку. Могло быть хуже, а так ничего.
- Ну смотри, что ж это за фигня такая? – говорю старинному другу, снимая очки. Под глазами у меня фингалы, как после драки с бомжами у помойки. Это сбитое лекарствами давление, «дало хозяйке под глаз» изнутри. Мы с другом детства пьем кофе в «ресторанном дворике», я беру его за руку и уже не могу разжать пальцы. Вокруг крутится, пестрит, отражается в зеркалах чужой мир, полный чужих людей, но я в нем в кои-то веки не одна. Что-то меня отпускает, и я впервые за много кошмарных дней плачу с позиций не силы, а слабости. Мне страшно и мне легко. Мне тяжело – и спокойно. Он идет за второй чашкой, а центробежная сила окружающего мира медленно ослабевает.

- Тут, видишь ли, такая фигня… - говорю второму из старинных своих друзей. В этот день с утра уходит в школу и пропадает неизвестно куда Сашка, а днем мы идем на концерт Щербакова, а поздно вечером все равно Сашки нет и его телефон выключен. Поздно ночью я сижу у этого друга и его жены дома в их новой квартире. Меня кормят ужином с пирогами и просто со мной разговаривают. Не только о Сашке, а так… обо всем. И готовы оставить ночевать. И я опять не одна. Ужас отступает, прячется, я не плачу и не впадаю в истерику, я не схожу с ума, по пути домой я заезжаю в ментовку и прошу их навести справки, «чтоб исключить те 10 процентов случаев, которые…» Утром Саню я все-таки нахожу, к его глубочайшему удивлению – «а как ты сообразила?»

- Фигня, просто какая-то фигня, - говорю давней и очень близкой подруге. Она умеет молчать так, что никакой разговор с этим молчанием не сравнится. Она двигает каким-то «биополем» - и, не в первый раз, действительно многое из разряда кошмара переходит в категорию фигни.

- Я тебе справочник нашла. А давай я его завезу и мы заодно в ИКЕЮ съездим? – говорит вторая ближайшая подруга. Она тоже умеет проявиться именно тогда, когда это больше всего надо. И говорит спокойные здравые слова, от которых безумие мира тоже как-то сворачивается клубком и чуть ли не мурлычет.
Четверо близких друзей, как четыре пальца на правой руке. И пятый, мой собственный, эволюцией отделенный от них и предназначенный для того, чтобы уцепиться за последнюю ветку и не свалиться с общего дерева в пропасть.

Я сижу у родителей, и меня трогает лапой собака с седеющей мордой профессионала-попрошайки, внимательным носом и бархатными коричневыми ушами. В тесной «трешке» на первом этаже панельного дома я чувствую себя как Гарри Поттер в Хогвартсе – сюда не достанет никакая черная магия, никогда и ни за что, а всяческие василиски разве что за стеной по трубам проползут, твари глазастые.
Научный руководитель, кроме советов по диссертации, объясняет мне простые азбучные истины, имеющие касательство не к политической психологии, а к моей собственной, да в который уже раз. У них с мужем дома тепло и спокойно, и пожилой кот Шуша царственно разрешает почесать ему под подбородком и за ухом. Здесь я тоже в безопасности, в этом доме не водится нечисти по углам. И тараканов нет ни на кухне, ни в голове.
В моей собственной проклятой берлоге на стук входной двери вылетает Колян в клетчатых колготках: «Мама! Я тебя люблю! Я по тебе скучал! Я по тебе всю свою жизнь скучаю, мама!»

Звонит телефон: это заведующая другим детским садиком, который достраивают и откроют в сентябре. Все нормально, собирайте документы и медсправки, ждем вас в августе. Да нет, спасибо, пока особой помощи не надо и «субботников» нет…
Рабочие проблемы решаются неожиданно и вполне благополучно. Полное ощущение, что в очередной раз удалось выскочить из кабины грузовика, во весь опор несущегося с трассы в болото.

Посреди всей этой обычной, привычной, все заполняющей ненависти, злобы, равнодушия, отчаяния и спешки все-таки вдруг обнаруживается аномальная зона. В ней – вопреки общей логике – можно говорить человеческим голосом и не ждать, что кто-то «баню истопит да на твоих косточках покатается». В ней можно просто жить, а не выживать самой и выживать других.
Слава богу, не все изменения необратимы. И эволюция иногда поворачивает вспять.
Птица казуар не превращается в зверька тупайю, не прячет в голову в песок. Но снимает каску, гасит свет и идет спать без кошмарных сновидений. Спокойной всем ночи.